Андрей Тавров
НЕДОСТИЖИМОСТЬ. ФРАГМЕНТЫ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ЗУЕВЕ
«Весь фокус, чтобы помешаться без всякого повода», - сказал Дон Кихот. И еще он сказал: «Я один стою сотни». Александр Зуев был человеком и художником, к которому с разной степенью универсальности, но с одинаковой несомненностью относятся оба эти высказывания.
В начале восьмидесятых я обнаруживаю себя стоящим на лесах некой телевизионной стройки, парадную лестницу которой должна украсить невероятных объемов мозаика. Осуществляет эту задачу бригада в ватниках и рукавицах, расположившаяся сразу на нескольких ярусах строительных лесов. Я настроен похмельно и цинично. Я не понимаю, что я тут делаю месяц за месяцем, и мне от этого плохо. Мне хочется черного юмора, и поэтому я обращаюсь к незнакомцу в телогрейке, сидящему среди ящиков со смальтой и терпеливо колющем цветные плитки на мелкие модули. Я обращаюсь к нему с вопросом, я прошу его подумать над тем, ноуменален ли категорический императив Канта. Он поднимает на меня детские голубые глаза. Длинные волосы его рыжи, спутаны и безумны, чего никак нельзя сказать о младенческом и невинном взгляде. Он размышляет секунду, а потом говорит задумчиво: «По-моему он (то есть императив) априорен». В тот день я подружился с исполнителем мозаичных работ А. Зуевым. День был замечателен еще и в том отношении, что ни одной картины человека, с которым мы отправлялись опохмеляться, я до сих пор еще не видел и слабо представлял себе, кто именно едет со мной в трамвае в ближайший к Останкину пивной бар.
Тогда в небольшой его комнатке на Варшавке (она же – мастерская) время от времени собирались разных калибров компании – в основном художники, работяги, пьяные соседи по лестничной площадке да филологические и прочие девы, которых я время от времени приводил полюбоваться на шедевры безумного маэстро. То, что маэстро был безумен, предполагала устная легенда о нем, хотя никто никогда не принимал ее слишком всерьез, как перестает со временем приниматься всерьез безумие рыцаря из Ламанчи, становясь неким способом «остранения» действительности. Тому, кто проявлял осмысленность в суждениях и хвалил его работы, Зуев в конце вечера выпаливал: бери! Так разошлись по разным рукам десятки его магических, завораживающих и мерцающих полотен из той серии, которая раз и навсегда подтвердила его гений – я имею в виду те его работы середины и конца семидесятых, на которых он словно вырвался раз и навсегда в непостижимые просторы любви, игры и становления, заверив и осуществив свой вклад в возрастание мира при помощи красоты, вибрирующей в художнике и разрывающей его на части. Отсеченная ушная раковина Ван-Гога и отслоившаяся сетчатка Александра – для меня явления одного порядка.
Меня поражало огромное количество его «портретов» Иисуса Христа. «Я всю жизнь его рисую, сказал Саша, - сколько себя помню». – «Зачем?» (Этот нелепый вопрос задал, естественно, автор этих строк) – «Если я буду писать его все время, то однажды я попаду - изображу то самое лицо».
Меня захватывало это детство. ..
Полный текст публикации смотри:
kassandrion. narod.ru/zabytyje/fragmenty. htmlСм. также:
www. liveinternet.ru/photoalbumshow. php?albumid=126232&series id=2856kassandrion. narod.ru/zabytyje/zuyev. html